Минорный аккорд с пляшущей мельницей



Внешние и внутренние телесные раздражения - вот первый источник сновидений. Но можно ли считать их источником в тесном смысле слова, может быть, это всего лишь повод для перемены сюжета сновидения? Ведь до падения бронзовой стрелки доктору Мори что-то снилось, сомнительно также, что эти его сны были всего лишь результатом каких-то других раздражений, только слабых и «порога пробуждения» не достигавших. Разве абсолютно здоровый человек, спящий в абсолютной тишине и теммноте, не видит снов? И наконец, почему телесное раздражение превращается в видение? Не потому ли, что видения уже существовали до его появления и лишь принимают предложенную форму?

Демокрит был, по-видимому, недалек от истины, когда говорил, что, «подобно тому, как длится волнение воды, вызванное каким-либо предметом, так же и в органе зрения, в органе слуха, в органе вкуса длится движение, длится даже тогда, когда внешний предмет не действует больше на человека. В уснувших душах продолжается некоторое движение и ощущение, восприятию которых способствует ночная тишина, и из этого движения рождаются сновидения». Мы можем развить эту мысль и сказать, что движение в органах чувств не только продолжается, но и самым энергичным образом поддерживается периодически нарастающими в нашем мозгу быстрыми ритмами, движениями глаз и эмоциональным напряжением. От одного этого немудрено возникнуть сновидениям. Вот где их истинный источник, их энергетическая основа, а сюжет, конечно, берется из впечатлений дня. Душа наша еще полна ими, и стряхнуть их с себя, видимо, не в силах.

Вспомним сон Марьи Гавриловны из пушкинской «Метели». Марья Гавриловна готовится тайно покинуть родительский дом. Накануне решительного дня она «укладывалась, увязывала белье и платье, написала длинное письмо к одной чувствительной барышне, ее подруге, другое к своим родителям. Она прощалась с ними в самых трогательных выражениях... Она бросилась на постель перед самым рассветом и задремала: но и тут ужасные мечтания поминутно ее пробуждали. То казалось ей, что в самую минуту, как она садилась в сани, чтобы еxaть венчаться, отец останавливал ее, с мучительной быстротой тащил ее по снегу и бросал в темное, бездонное подземелье... и она, летела стремглав с неизъяснимым замиранием сердца; то видела она Владимира, лежащего на траве, бледного, окровавленного. Он, умирая, молил ее пронзительным голосом поспешить с ним обвенчаться... другие безобразные, бессмысленные видения неслись перед нею одно за другим».

Здесь все просто и не нуждается ни в каких объяснениях и толкованиях. Волнение не дает Mapье Гавриловне заснуть, она охвачена не сном, а тяжелой дремотой, полузабытьем. Движение в ее душе и не собирается затихать. Но часто ли обнаруживается столь непосредственная и незамаскированная связь между «раздражениями» дня и сновидением? Думал ли Одоевский о смерти и минорном аккорде? Думала ли другая пушкинская героиня обо всей той нечисти, которая ей приснилась?

Один в рогах с собачьей мордой,
Другой с петушьей головой,
Здесь ведьма с козьей бородой,
Тут остов чопорный и гордый,
Там карла с хвостиком, а вот
Полужуравль и полукот.

Еще страшней, еще чуднее:
Вот рак верхом на пауке
Boт череп на гусиной шее
Вертится в красном колпаке,
Вот мeльница в присядку пляшет
И крыльями трещит и машет...


Продолжение…