Рекорды самонаблюдения



У всех людей одна фаза сна прходит на смену другой не непосредственно, а через некое нейтральное состояние, близкое к дремоте. У здорового человека эта переходная стадия занимает около 5 процентов всего сна, у больных нарколепсией она заметно больше. В опытах на животных Т. Н. Ониани и его сотрудники обнаружили, что при переходе из медленного сна в быстрый усиливается электрическая активность мозга и трактовали это как возможный результат кратковременного включения активирующей системы. Может быть, при нарколепсии происходит нечто подобное? Ведь неспроста ночью больные просыпаются чаще всего не посреди какой-либо фазы сна, а после ее завершения. Чаще всего это быстрый сон, и после него больной готов перейти в бодрствование так же охотно, как из бодрствования он впадает прямо в быстрый сон. Отчего же ночью у него аппараты бодрствования работают чересчур активно, а днем угнетены? Отчего быстрый сон включается раньше медленного? Может быть, дело в нарушении работы общей системы, обеспечивающей нормальное течение и взаимодействие бодрствования и отдельных фаз сна? Расстраивается весь цикл, человек спит, когда не надо, и бодрствует, когда не надо. То и дело просыпается он ночью, потому что система бодрствования оживляется у него в это время, и засыпает днем, потому что уровень бодрствования падает. Если бы он страдал одной лишь дневной сонливостью, а ночью спал нормально, можно было бы говорить, что у него не в порядке система бодрствования, и только; но ночью он спит плохо, и это заставляет думать, что неполадки произошли на более высоком уровне регуляции всего цикла.

Что дело обстоит именно так, подтверждает анализ катаплексии, которую можно рассматривать как феномен диссоциированного, то есть расщепленного, быстрого сна, или полное расстройство психомоторных отношений: тормозные механизмы подавляют активность двигательной и вегетативной систем, а восходящие активирующие влияния продолжаются. Попросту говоря, человек в сознании, а мышцы у него обмякли. Японские ученые Хишикава, Судзуки и другие предположили в свое время, что у такого человека «повышен уровень сознания», благодаря этому он и получает редкую возможность «видеть торможение своих двигательных центров». Бывает и иное: человек спит, а мышцы у него напряжены так, словно он поднимает штангу. Здравый смысл подсказывает, что где-то на командных высотах нервной системы происходит путаница: одним функциям приказ дан, другим - нет.

Столь же редкие возможности открываются для больного нарколепсией и при галлюцинациях засыпания, которые, как и катаплексия, тоже связаны с «преждевременным» быстрым сном. Он видит сон и одновременно сознает это, ибо ощущает себя. Для такого феномена уже мало «повышенного уровня сознания», нужна и высокая активность систем бодрствования, позволяющая оценивать воспринимаемое и адекватно на него реагировать. Уж не работают ли в этом случае системы бодрствования и быстрого сна одновременно, пусть недолго, всего несколько секунд? С теми, кого лишают быстрого сна и у кого из-за этого начинаются галлюцинации: происходит то же самое. Может быть, нечто подобное бывает и у того, чье умственное и нервное утомление переплетается с перевозбуждением, и ему, как это случалось с математиком А. Пуанкаре, с физиком А. Б. Мигдалом, а до них с Чайковским, кажется, что он наблюдает работу собственного подсознания. Свидригайлову, собиравшемуся покончить с собой и находившемуся в угнетенном состоянии, мерещились мыши, а Пуанкаре, поглощенному задачей,- символы математических идей. И в том и в другом случае одна система, система бодрствования, наблюдала работу другой - системы быстрого сна. А что сказать нам о таком сложном случае «диссоциации», как сон Чарткова из гоголевского «Портрета» ?

«Он опять подошел к портрету с тем, чтобы рассмоттреть эти чудные глаза, и с ужасом заметил, что они точно глядят на него... Свет ли месяца, несущий с собой бред мечты и облекающий все в иные образы, противоположные положительному дню, или что другое было причиною тому, только ему сделалось вдруг, неизвестно отчего, страшно сидеть одному в комнате». Чартков ложится в постель за ширмами; сквозь щелки в ширмах он видит освещенную месяцем комнату и устремленные на него глаза. Он решается встать с постели, хватает простыню, закутывает ею портрет, ложится снова, пытается думать о другом, но глаза его невольно глядят сквозь щелку на закутанный простынею портрет. И вдруг «он видит, видит ясно; простыни уже нет, портрет открыт весь и глядит... просто к нему вовнутрь. У него захолонуло сердце. И видит: старик пошевелился и вдруг уперся в рамку обеими руками. Наконец приподнялся на руках и, высунув обе ноги, выпрыгнул из рам... Сквозь щелку ширм видны были уже одни только пустые рамы. По комнате раздался стук шагов... С занявшимся от страха дыханьем он ожидал, что вот-вот глянет к нему за ширмы старик. И вот он глянул, точно, за ширмы, с тем же бронзовым лицом и поводя большими глазами. Чартков силился вскрикнуть и почувствовал, что у него нет голоса, силился пошевельнуться, сделать какое-нибудь движение - не движутся члены... »

Читатель, конечно, помнит, что происходит дальше.


Продолжение…