Но как же нет? Лежандра и Пьерона ведь никто не опроверг и в результатах их опытов и не усомнился. Да и не одни они ставили такие опыты. У больных патологической сонливостью экстрагировали спинномозговую жидкость, вводили ее здоровым животным, и те засыпали. Экстракт мозга животных, находящихся в зимней спячке, усыплял надолго кошек и собак, из чего, помимо всего прочего, следовало, что хотя спячка и не совсем сон, кое в чем она все-таки сон. А в 1965 году швейцарский нейрофизиолог Монье создал на собаках модель сиамских близнецов. У двух собак было налажено перекрестное кровообращение: кровь от мозга одной собаки текла в туловище другой, и наоборот. Когда одной собаке раздражали отдел мозга, ведающий засыпанием, она погружалась в сон. Через несколько минут к ней присоединялась и другая собака. Монье объяснял это тем, что вместе с кровью первой собаки ко второй прибывает какое-то вещество, стимулирующее сон. Наконец, в 1974 году Монье нашел это вещество. Это был низкомолекулярный пептид. Выделен он был из крови спавших кроликов, и бодрствующих кроликов погружал в сон в мгновение ока. Вещество назвали дельта-фактором. Смысл этого названия читатель поймет позже, когда мы познакомимся с дельта-сном.

Так что же, прав был, выходит, Тарханов, писавший в своей статье «Сон»: «Физиологическое назначение сна заключается в том, чтобы дать различным органам отдых, во время котоpoгo они пополнили бы израсходованные запасы и избавились бы от продуктов усталости»? Ни то ни другое во время бодрствования сделать невозможно, «так как запасы тогда расходуются быстрее, чем разрушаются». Трудно противопоставить что-нибудь этой простой идее. Даже если то, что нашел Монье, а вслед за ним и другие исследователи, и не продукт усталости, химическая теория сна ничуть не теряет от этого. На ее стороне логика всех экспериментов и логика самой жизни. Мы засыпаем, чтобы прочистились топки, пополнились запасы горючего, обновилась смазка на шатунах и шестеренках. Разве не так?

Да, но куда же все-таки деваются яды и шлаки при бессоннице? Не однодневной, а постоянной, скажем, у больных неврозом, которые годами спят по пять часов в сутки, а то и по четыре, и спят на peдкость неглубоким сном. Да что больные! Бывает, и здоровый человек вынужден иногда весьма продолжительное время вставать с петухами и ложиться за полночь. Где его яды и шлаки?

А как объяснить поведение настоящих, а не искусственнных сиамских близнецов? Отчего гипнотоксин одного не усыплял другого, и не побуждал соседний мозг к выработке такого же гипнотоксина? Отчего у них вообще гипнотоксин вырабатывался не одновременно?

Не в том ли секрет, что один близнец хотел cпaть, а другой не хотел? У них была одна кровеносная cиcтeмa, но не одна жизнь. Их эмоции не совпадали, они были разными личностями, и это оказывалось сильнее всякой химии. Гипнотоксин может быть одним из механизмов сна, но не единственной его причиной. «Мы засыпаем, говорил Клапаред, пытаясь примириться с химической теорией,- не оттого, что мы отpaвлeны или устали, а чтобы не отравиться и не устать». Сон - один из способов защиты организма от дурных воздействий, это инcтинкт, а инстинктов у нас много, и они не всегда направлены к общей цели. Вот почему мы не спим и нам даже не хочется спaть, пока не выполнено вeление другого инстинкта, требующего от нас энергичных действий или усиленного размышления.

Хорошо, пусть будет инстинкт. Но тогда все дельта-факторы и гипнoтоксины, всего-навсего химические спутники сна или, скоpee, химические его регуляторы, а сам сон - просто инстинктивный отдых. Отдых и все, без всяких там непременных прочисток, смазок и заправок. Тарханов говорит нам о физиологическом назначении сна, но ведь у сна должно быть еще и психологическое назначение. От чего же мы в таком случае отдыхаем.