Поэты и художники, интуитивно ощущающие идеи и настроения своей эпохи, часто опережают теоретиков. Многие из них задумывались и о символике и мифологии сновидений. «Есть нечто психологическое в облике и повадках животных, которые больше всего ужасают человека и часто снятся ему,- писал Поль Валери.- Кошка, змея, паук, осьминог действуют на нас какой-то зловещей магией и особой загадочностью, как если бы это были воплощенные задние мысли. Даже раздавленные, они вызывают страх или странное чувство тревоги...
Эти всесильные антипатии показывают, что в нас заложена некая мифология, некий подспудный сказочный мир - какой-то нервный фольклор, обозначить который трудно, ибо у своих границ он, по-видимому, сливается с такими эффектами внешней чувствительности, как скрежет, раздражение, щекотка - все, что вызывает невыносимые защитные реакции; природа же у этих эффектов уже не психическая, а молекулярная... »

А у Джорджа Крукшенка, большого приятеля Диккенса и иллюстратора его «Очерков Боза», есть такая запись в дневнике (помеченная 31 июля 1842 года): «Почему разные народы придавали своим снам одинаково важное значение и толковали их сходным образом? Не по той ли самой причине,- подумал я третьего дня, возвращаясь в открытом фаэтоне из Гринвича,- по которой, как это ни странно, во время белой горячки уроженцу Графства Кент, жителю Калькутты и аборигену Тасмании будут мерещиться одни и те же чертенята, мыши и прочая мелкая нечисть? Не уходят ли корни галлюцинаций и сновидений, находящихся, без сомнения, в близком родстве, в одни и те же далекие времена, когда первые люди подыскивали названия состояниям души и когда рождались поэзия и сказка? Я сообщил о своих предположениях Альфреду Уоллесу (выдающийся естествоиспытатель, один из создателей теории естественного отбора; тогда многообещающий студент.- А. В.), и он согласился со мною... »

Когда Освальд догадался, что девушку, которую любил один из студентов Бергера, звали Наоми, он, как он сам говорит, «не мог не вспомнить кое-какие каламбуры из работ Фрейда». В этом пункте, пишет он, нет смысла ссориться с психоаналитиками: «Астрологи древних цивилизаций предсказывали будущее по сновидениям и звездам. Занимаясь этим невинным делом, они попутно научились предсказывать движения светил».

В этом пункте с психоаналитиками никто и не ссорится.

Все согласны в том, что язык наших снов частенько противоречит привычной грамматике, этой привилегии бодрствующего сознания. В образной символике сновидений сконцентрированы наши стремления, а место, принадлежащее грамматике и формальной логике, насыщено напряженным эмоциональным содержанием глубоко личного характера. И это все действительно очень похоже на мышление наших предков и мышление маленьких детей, великих охотников не только слушать сказки, но и сочинять их самим себе.
Не так уж ведь давно человечество стало взрослым и приобрело способность судить обо всем логично и отвлеченно. Да и так ли уж часто, думая о чем-нибудь, мы следуем формальной логике и грамматике? И естественно, что мы ищем поддержки в том образе мыслей, который когда-то был ядром нашей личности. Когда мы смотрим спектакль, всем сердцем отдаваясь происходящему на сцене и с трепетом ожидая развязки, разве не верим мы тогда в реальность самого невероятного, разве думаем мы тогда, что все, что нам показывают,- вымысел? В этот миг мы дети, и все драматурги и поэты, сочиняя свои пьесы и поэмы, и все художники, рисуя свои картины,- все они немного дети, потому что ничего нельзя сочинить без детской веры в реальность творимого мира.

Конечно, творчество - не сон, меньше всего сон. Любая фантазия развивается в пьесе или в романе по своим художественным законам, в единстве с душою художника и с тем реальным миром, к которому обращено творение; никто не творит для себя и ради себя, творят, чтобы сказать людям о них самих, о себе, сказать то, что должно быть интересно и важно всем. Но есть в творчестве и в снах общий язык, общие способы связей. Образы, заполняющие сцену сновидения, приходят из кратковременной памяти, поставляющей обрывки впечатлений дня, и из долговременной памяти, извлекающей из своих глубин следы прошлого. Ассоциации, по котopым сочетаются эти прежние и новые следы, основаны на том cxoдстве, которое предпочитают видеть в вещах поэты. А руководит выбором этих ассоциаций не только случайность, но и та внутренняя установка личности, которая настоятельно требует разрядки - свободного, не знающего никаких ограничений проявления.

Язык сновидений давно уже не предмет дискуссий. Народные традиции и наблюдения, исследования Фрейда и Юнга, открытия этнографов школы Леви - Стросса - вот основа современных представлений о мифопоэтическом языке сновидений, складывающемся из древних символов и элементов обыденной реальности, забот, вполне открытых сознанию. У одного не ладится роман, и ему снится именно это, а не что-либо иное, спрятавшееся от него за дверью, которая не желает закрываться. Другой тревожится за судьбу отца, и за сломанным крестом, который он видит во сне, нечего искать, кроме этой тревоги.

Фрейд и сам признавал, что желания могут быть какие угодно, но всю свою изобретательность сосредоточил на желаниях запретных, которых сознание либо не помнит, либо в негодовании гонит прочь. Современные исследователи, анализирующие структуру личности, утверждают, что количество подобных инфантильно-эгоистических желаний не так велико, как это казалось Фрейду, во всяком случае, их «энергии» явно не хватило бы на то, чтобы питать наши сновидения. Да и не настолько они подавлены у современного человека, как это казалось Фрейду, имевшему дело главным образом с пациентами из определенного слоя венского буржуазного общества с его специфическими социальными запретами и установками.
У обыкновенного человека, обладающего более или менее здоровой психикой, социальные запреты подавляют не столько влечения, сколько их реализацию. Никакая цензура не мешает забрести в голову самой дикой и сверхэгоистической мысли. Бодрствующий мозг спокойно проанализирует ее, не приходя от нее в ужас, и отвергнет не потому, что она угрожает ему психической травмой, а просто потому, что она дикая, и все. Не проще ли все-таки предположить, как это сделал другой ученик Фрейда, Амер, и как сделал бы это всякий здравомыслящий человек, что в сновидениях мы, помимо аффективных комплексов, остаемся лицом к лицу с самыми разнобразными нерешенными проблемами и внутренними конфликтами.