В самой по себе «тревожной впечатлительности» Александры Андреевны, конечно, ничего удивительного не было; она, кстати, страдала, хоть и в меньшей степени, той же болезнью, что и Достоевский, а впечатлительность больных эпилепсией общеизвестна. Можно найти объяснение и ее способности чувствовать нa расстоянии, что с сыном творится неладное.
Психолог, придерживающийся традиционных взглядов на бессознательное, скажет, что Александра Андреевна, многие годы жившая одними лишь интересами сына и знавшая его лучше, чем самое себя, выработала в своей душe достаточно полную и безошибочную модель его душевного состояния.
Модель эта, или, по терминологии А. А. Ухтомского, доминанта, постоянно присутствовала в ее бессознательном, и не в бездонных его глубинах, а у самой поверхности, там, где у нас находятся заботы и задачи каждого дня, те установки, которые определяют тактику ближайшего поведения.
Постепенно сформировавшись, эта доминанта не застыла в одном стереотипе, а пребывала в постоянном обновлении, в беспрерывных поправках и уточнениях, отражая в себе все перемены в «объекте», которые тогда, в апреле 1921 года, были уже роковыми: психика Блока, умершего через четыре месяца, была в плачевном состоянии. Того, что Александра Андреевна увидела в своем сыне накануне, перед тем, как он ушел в город, для чуткой и достаточно опытной ее души хватило, чтобы предчувствовать и предсказать; что последует дальше.
Сознание ее полумеханически занимало гостя, а бессознательное тем временем «думало свою думу», моделировало состояние сына, угадывая его волнения и время от времени сообщая о них сознанию. Это вмешательство бессознательного и прерывало ее рассказ о шахматовских театральных идиллиях.

Все развитие мыслительной деятельности связано прежде всего с возрастающим «дальнодействием» человека, говорил швейцарский психолог Жан Пиаже. Как только человек начал становиться человеком, он стал учиться исследовать вещи со всех сторон и видеть дальше собственного носа.
В этом дальнодействии был и залог безопасности, и источник сознательной (а не только инстинктивной) предусмотрительности, предвосхищения и предвидения. Мы умеем предвидеть, но разве это не то же, что и предчувствовать? Предвидение более осознанно, у него есть различимая логическая основа; оснований для своих предчувствий мы назвать не умеем и часто не видим их, но это не значит, что их нет. Они там же, откуда черпает свои прозрения творческая интуиция, где Менделеев обретает долго не дававшийся в руки закон природы, а Кекуле - упрямую формулу.

К человеку приходит решение, но он не знает, откуда оно пришло, да его это и не заботит. Отдельные этапы формально-логического мышления человек осознает и может выразить в речи. Задним числом, но он улавливает ход мыслей и чувствует, что шел либо от общего к частному, либо от частного к общему. В интуитивном же мышлении не видно никаких этапов, оно воспринимается как «свернутое». Если у него и есть логика, то она состоит в родстве не с видимой рассудку алгеброй дедукций и индукций, а с гармонией целостного чувственного восприятия, когда, как говорил Моцарт, «Слышишь всю еще не написанную симфонию», и с той логикой чувств, при которой все доводы рассудка приносятся в жертву велению сердца.

Интуиция рождается и развивается в бессознательном, сновидения - тоже. Мы знаем иногда о них не больше, чем о происхождении наших озарений. Мы получаем готовый результат, готовый сон, а как он формировался, нам неизвестно. Но дело не только во внешнем cxoдcтвe и не в общности сферы, а в том еще, что во сне, как и в распространенном случае с задачей, оставленной «отлеживаться» с расчетом на то, что утро вечера мудренее, мозг, возбужденный волнениями дня, не прекращает своей работы. Он мыслит. Он вычисляет, сравнивает, выбирает, комбинирует. Он предвидит и предчувствует так же, как он это делает и в бодрствовании, может быть, иногда с большей зоркостью и глубиной. Проницательность, граничащая с ясновидением, чувствительность, о которой мы неможем и мечтать в часы бодрствования, когда непрекращающийся хор внешних голосов заглушает голоса внутренние и заставляет их умолкнуть, проницательность, которая и не думает выходить за рамки обыкновенных причинно-следственных и ассоциативных связей и усиливается теми же эмоциями, что охватывают нас и в состоянии бодрствования,- вот, быть может, основа сновидений, именуемых вещими и пророческими.

Именно эту работу бессознательных доминант, не затихающую и во сне, постоянные попытки интуитивного предвосхищения своей судьбы имел в виду философ Артур Шопенгауэр, говоривший, что в ответственные для нас минуты мы поступаем не по сознательному расчету, а повинуясь внутреннему инстинкту жизни, исходящему из глубин нашей сущности, и что этот инстинкт, «возможно, находится под неосознанным руководством пророческих сновидений, забываемых нами при пробуждении, но придающих нашей жизни равномерность тона и драматическое единство, чего не может дать ей сознание. Человек, призванный совершить нечто великое, внутренне, без сомнения, ощущает это и трудится над осуществлением своей высокой задачи, как пчела над устройством улья»

Впечатлительность, подогреваемая возбужденным мозгом, не всегда в ладах с критикой. Часто она не желает рассуждать, взвешивать все «за», и «против», скепсис ей неведом. Трезвая оценка ее плодов приходит не сразу, и вера в их истинность успевает занять все ключевые позиции, и поколебать ее бывает нелегко.
Так и должно быть. Профессор П. В. Симонов, известный физиолог, говоря о механизме создания гипотез, подчеркивает: чтобы искать, бессознательное должно быть свободно от какой бы то ни было предвзятости; придет время, и критически настроенное сознание оценит по достоинству все, что бессознательное ни откроет.
Но открытия открытиям рознь, и скепсис далеко не всегда так могуществен, как это бывает в теории. Если бы дело обстояло иначе, не существовало бы заблуждений. Однажды Достоевскому приснился отец, и вслед за этим приключилось несчастье.
Для такой впечатлительной натуры, как Достоевский, этого было достаточно, чтобы в его мозгу установилась прочная связь «сон про отца - жди беды». Учитывая же особое, очень сложное и по преимуществу неприязненное отношение Дocтоевского к отцу, отразившееся в некоторых его произведениях, например в «Братьях Карамазовых», можно было бы только удивляться, если бы такой связи не обнаружилось.
Несчастий и бед у Дocтoeвcкoгo было немало, отец снился нередко, и хотя, как мы видим из его писем, сны и события не всегда совпадали, вера в сны не ослабевала: совпадения запоминались, а несовпадения сначала игнорировались, а потом забывались. Стойкость таких ассоциативных связей удивительна, «в них основаны едва ли не все суеверия, все мании и фобии - странные пристрастия и странные страхи, все невротические ритуальные акты. Одна и та же природа у многих индивидуальных «вещих» cнoв и у знаменитых гнилых яблок Шиллера, которые поэт держал для вдохновения в ящике стола, или у таза с горячей водой, куда опускал для ясности мысли свои ноги Флобер.