Про сон Менделеева первым узнал философ И. И. Лапшин, собиравший материал для своей книги «Философия изобретений и изобретения в философии». Иностранцев рассказал ему о сне спустя полвека после того, как сам о нем услышал от Менделеева. Какое обширное поле для искажений и ошибок! И что же? Всего нашлась одна ошибка, да и то не относящаяся к содержанию сна. По словам Иностранцева, он зашел однажды проведать Менделеева, с которым был в постоянном общении, и застал его у конторки в угнетенном состоянии. «Все в голове сложилось, а выразить таблицей не могу»,- пожаловался Менделеев. «Немного позднее,- пишет Лапшин,- оказалось следующее. Менделеев три дня и три ночи, не ложась спать, проработал у конторки, пробуя скомбинировать результаты своей мысленной конструкции в таблицу, но попытки... оказались неудачными. Наконец, под влиянием крайнего утомления Менделеев лег спать и тотчас заснул. «Вижу во сне таблицу, где элементы расставлены, как нужно, рассказал он потом Иностранцеву.- Проснулся, тотчас записал на клочке бумаги,- только в одном месте впоследствии оказалась нужной поправка».

Клочок этот нашелся, и из него видно, что случившееся было передано Иностранцевым, а вслед за ним и Лапшиным поразительно точно, за исключением одной-единственной детали. Перед тем как заснуть и увидеть во сне окончательный вариант таблицы элементов, Менделеев работал без отдыха не трое суток, а часов 7 или 8. Таблица приснилась ему не ночью, а днем, когда он прилег отдохнуть. После этого он еще успел внести поправки в таблицу и отправить ее в университетскую типографию, которая работала, конечно, не допоздна.

Мы не знаем, кто из рассказчиков почувствовал, что «три дня и три ночи» звучат чересчур былинно, но неспроста Лапшин находит нужным подчеркнуть, что Менделеев «обладал совершенно исключительной работоспособностью, причем он мог 2-3 суток не спать и не отрываться от работы, как это было и в вышеприведенном случае. Но зато он мог спать подряд богатырским сном сутки». То ли Лапшин высказал сомнение насчет трех дней и Иностранцев поспешил рассеять его, то ли он сделал это, не дожидаясь вопросов Лапшина, в конце концов это неважно. Важно, что Иностранцев не забыл главного, как не забыл, конечно, и Штелин, которому вобще-то нечего было особенно забывать или перепутывать, настолько история с вещим сном была жива и драматична.

Но может быть, эта история не что иное, как редчайшее, случающееся раз в сто лет совпадение, в котором обе формы нашего бытия связаны не прямой информационной связью, но связью косвенной, когда вображение и память рисуют сновидцу то, что при определенных обстоятельствах может произойти с человеком, о котором он думает часто и с беспокойством, усиливающимися от долгой разлуки, и вот по воле случая и тех же обстоятельств действительно происходит? Сверхъестественно? Нет! Почему не кажется нам сверхъестественным сон, в котором человек видит с необыкновенной отчетливостью таблицу, где все химические элементы (а было их тогда открыто около семидесяти) расставлены «как нужно», и, наоборот, кажется бесспорно сверхъестественной, нуждающейся в особых оправданиях способность три дня и три ночи не смыкать глаз, сохраняя при этом ясность ума? Почему мы с неизменным сомнением относимся к совпадениям, котopых каждый человек, покопавшись в своей памяти, может насчитать с десяток, и притом самых невероятных?

Вот еще одна история тоже про вещий сон об отце. Сон приснился скульптору Шадру. «Мы жили тогда в Риме,вспоминала жена скульптора Татьяна Владимировна. Ночью Иван Дмитриевич разбудил меня: «Я видел плохой сон. Будто сломался крест, что отец подарил. Должно быть, отец умер».

Через несколько дней консульство переслало Шадру письмо из дома, извещающее о смерти отца. Стоит ли доказывать, что во всем этом нет никакой мистики? Последнее письмо отца к Шадру содержало такую фразу: «Страшно Я о вас тоскую, должно быть, перед смертью». Эта фраза и связанные с нею печальные и тревожные мысли находились у Шадра в бессознательной памяти и выплыли символически в виде сломанного креста. Символ был не настолько сложен, чтобы сознание не разгадало его.

Сон Шадра той же природы, что и сон Ломоносoва (и кстати, пушкинской Марьи Гавриловны). Дневные заботы и волнения продолжают свое «движение» и во сне, иногда трансформируясь в символические образы, а иногда представая перед взором спящего без всякой символики, как было со сном Ломоносова. Ломоносов, как и Шадр, думал об отце и тревожился о нем. В истории с его сном нас поражает удивительное совпадение всех обстоятельств. Но если вы еще не вспомнили поразительных совпадений в собственной жизни, вспомните классику - пьесы Шекспира, романы Диккенса, Толстого, Достоевского. Сколько там совпадений! Самый свежий пример - «Доктор Живаго» Пастернака. Он весь построен на совпадениях, самых, казалось бы, неправдоподобных, даже искусственных. И как это ни парадоксально, именно благодаря им события в нем текут необычайно ecтecтвeнно. Ибо они - неотъемлемый элемент жизни, которого мы не замечаем, но о котором отлично знает художник.