Пациенты, сообщающие, что годами не видят сновиде­ний, интересуют меня уже более двух десятков лет. Это яв­ление встречается в широком клиническом диапазоне (ско­рее, в характерологическом, чем в невротическом или пси­хотическом), простирающемся от шизоидной личности до внешне нормальных людей, последние зачастую исключи­тельно практичны в жизни. Марти и де Мьюзан (Маrtу и dе М'Uzаn, 1963) подчеркивают, что многие из числа их паци­ентов с серьезными психосоматическими нарушениями либо не видели сновидений, либо не могли их пересказать, или же, пересказав, не могли представить к ним ассоциаций. У некоторых хронических депрессивных пациентов эта про­блема зачастую довольно быстро исчезает, иногда даже про­сто при направлении на консультацию, или после того, как на первом же сеансе они понимают, что их выслушивает некто, проявляющий участие, или с «вовлечением в психо­анализ». Для одной депрессивной женщины «мертвое зеркало» в первом сновидении стало ее отражением в руках своей матери.

Однако наиболее показательной для демонстрации по­степенного построения пригодного к правильному употребле­нию экрана сновидения в ходе аналитического процесса оказалась работа с молодым человеком двадцати с лишним лет, выраженным шизоидом. Этот пациент страдал от ус­тойчивого «навязчивого» образа Я, злоупотребляя механиз­мом проективной идентификации, результатом чего была потеря важных частей личности и оскудение внутренней психической жизни (Klein, 1946).

Некоторые аспекты истории болезни и аналитический процесс, предшествующий первому сновидению.

Придя на консультацию, доктор Б. бесцветным и моно­тонным тоном пересказал скучную историю болезни, как если бы он представлял случай какого-то другого человека. На консультацию его направил психиатр, лечивший его отца, хирурга, по поводу рецидива депрессивных состояний. Док­тор Б. подумывал о разводе, однако ощущал полное бесси­лие из-за колебаний и неспособности предпринять реалис­тичные шаги. Кроме того, он не мог найти в себе ни сил, ни желания написать диссертацию, необходимую для офици­ального подтверждения медицинской степени. Он полагал свою эмоциональную тупость и недостаток эффективности («моя британская флегматичность») врожденной. Однако мне стало ясно, что здесь большое значение сыграл его выбор жены — женщины красивой, но эпилептического склада, с истерическим и импульсивным характером. Он бессознатель­но искал в ней отсутствовавшие у него самого эмоции. Тем не менее, брак его не удался, главным образом, потому, что он не мог выносить ее драматического поведения, сильного желания любви и потребности в ласке.

Хотя внешне он был привлекателен, лицо его оставалось неподвижным, вызывая в памяти образ безжизненной пус­тыни. Но где-то далеко в глубине просматривались психи­ческие землетрясения, отголоски которых были настолько слабыми, что для их обнаружения требовался сейсмограф. Мне пришлось спросить его о матери, и он описал ее глу­боко одержимой, озабоченной чистотой своей мебели (ко­торую нельзя было переставлять) и своих детей, а также их хорошим поведением. В ходе расспросов он признался, что у него есть сестра, моложе его на один год, но при этом утверждал, что она ничего не значит для него. Спустя не­сколько месяцев он упомянул, что в детстве сестра серьез­но страдала анорексией, сопровождавшейся хронической рвотой, и опасность смертельного исхода служила причи­ной постоянных родительских забот и тревог.

После того, как я согласился пройти с ним курс психо­анализа, он добавил, что очень стесненно чувствует себя в кафе и даже не может подойти к стойке и заказать себе выпить; кроме того, его голос стал таким слабым, что зна­комые перестали обращать внимания на то, что он говорит. В течение первых месяцев анализа я вынужден был подо­двигать кресло поближе к кушетке и наклоняться, чтобы услышать его, и отыскивать представляющие для меня ин­терес моменты в его однообразной, нечленораздельной речи.