Die Traumdeutung: уже само название связывает, даже бесповоротно объединяет сновидение и его интерпрета­цию. Полностью пересматривая эту работу, Фрейд одно­временно ставит себя в один ряд с провидцами различных традиций, мирских и религиозных, уделяющих особое вни­мание содержанию сновидений. При этом в какой-то сте­пени игнорируется сновидение как переживание: субъектив­ное переживание сновидца и интерсубъективное пережива­ние в терапии, когда к аналитику приносится сновидение, одновременно предлагаемое к рассмотрению и утаиваемое, говорящее и умалчивающее. Возможно, когда у Фрейда сон через интерпретацию проходит путь к своему окончатель­ному статусу, и сновидение наблюдаемое в образах, транс­формируется в сновидение, выраженное словами, что-то те­ряется: каждая победа оплачивается изгнанием, а овладе­ние — потерей.

Я собираюсь вернуться в ситуацию, предшествующую Traumdeutung, и уделить внимание тому, что метод Фрейда (желая иметь наибольшую эффективность), неизбежно ос­тавлял в стороне. Обращаясь к психоанализу за ориентира­ми, я хочу понять то, что представляется мне противоположностью значения и переживания. Я считаю, что подоб­ный шаг оправдан рядом написанных после Фрейда работ, равно как и моей осторожностью в том, что касается рас­шифровки содержания сновидения в клинической практи­ке, когда я не мог понять, что оно представляло как пере­живание или как отказ от переживаний. До тех пор, пока не будет понята функция сновидения в аналитическом про­цессе, и пока занимаемое им в субъективной топографии место будет оставаться неопределенным, — любая интер­претация послания сновидения, в лучшем случае, будет не­эффективной, а в худшем — бесконечно усложнит пред­ставления о конкретном объекте. Последний будет оставаться камнем преткновения для катектирования* либидо между аналитиком и пациентом: это уже не одно из существую­щих мнений, это признано всеми.

К этой точке зрения меня привели несколько событий. В октябре 1971 г. проводилась психоаналитическая конфе­ренция по вопросу «Сновидения в терапии». Она явилась намеренным напоминанием о конференции, проводившейся тринадцатью годами ранее, с намного более научным на­званием: «Использование онейрического материала в пси­хоаналитической терапии взрослых»2. Такое, более или ме­нее намеренное, изменение названия было задумано не просто с целью избежать повторения. Вследствие предпо­лагаемой эквивалентности между «сновидением» и «онейрическим материалом», а кроме того, вследствие сосредо­точения прений на их «использовании» существовал риск, что дискуссия в целом немедленно переключится на про­блему различных методик обработки этого материала. Пред­сказуемые индивидуальные различия во мнениях находи­лись в пределах диапазона, фактически уже охваченного участниками конференции. Говоря в общем, наблюдались две противостоящие тенденции, часто встречающиеся в од­ном и том же аналитике. Первая из них, которую ошибоч­но можно принять за классическую, заключалась в представлении, что сновидение — это «прямая дорога к бессоз­нательному» и что в терапии оно должно пониматься как особый язык. Другая тенденция выражала мнение, что сно­видение по своему характеру ничем не отличается от всех составляющих психоаналитического сеанса.

Изменение названия, хотя и свидетельствовало о возоб­новлении устойчивого интереса к этой теме, одновременно указывало на смену акцента, который стал более неопреде­ленным и более радикальным — «Так что же можно сказать о сновидении в анализе?» Практический статус сновидения в аналитической ситуации уже заранее не предполагается. Ибо его определенный Фрейдом теоретический статус: сно­видение — это галлюцинаторное исполнение желания — оставляет все вопросы без ответа, так как организация вы­полнения желаний и защит эффективно играет его роль в трансфере («роль» как в спектакле на сцене).

Сама формулировка названия конференции подсказы­вала, что в 1971 г. аналитики относились к сновидению уже не так, как в 1958 г., и что наше понимание сновидения со временем вполне могло измениться. Я вспоминаю, как воз­вращался с заседания, мысленно обдумывая выдвинутое мной предложение проводить различие между сновидени­ем как объектом, как местом и как сообщением. С некото­рой ностальгией я пришел к выводу: «Сновидение уже не то, чем оно было раньше!» На следующий день я услышал от пациента с кушетки следующие слова, увиденные им как надпись на стене: «Ностальгия уже больше не то, чем она была раньше», — такое предложение заставляет человека видеть сон.