Полную противоположность таким натурам составляют те, кто обычно утверждает, что сны им не снятся или они их не помнят. Может быть, их сновидения им просто не интересны? Освальд пишет, что такие люди напоминают ему лейкотомированных больных.

В некоторых случаях нейрохирурги, чтобы облегчить страдания тяжелых психических больных, делают им лейкотомию - маленькую операцию в мозгу, нарушающую связи лобных долей коры с подкорковыми отделами. Лейкотомия спасает человека от буйного помешательства, но после нее меняется личность. Будучи изолированными от остальных мозговых отделов, лобные доли перестают выполнять свои основные функции. А они помогают нам строить планы своих действий, намечать цели, сличать свои действия с исходными намерениями, обнаруживать ошибки и исправлять их. Человек, у которого повреждены лобные доли, начинает жить только сегодняшним днем, он склонен к одним и тем же стереотипным действиям и поступкам, речь его тоже становится стереотипной, он инертен и добродушно-безразличен ко всему на свете, в том числе и к собственным ощущениям, впечатлениям и воспоминаниям. Живет он, подобно мотыльку, одним настоящим.

Так вот, все, кто перенес операцию лейкотомии, утверждают, что они перестали видеть сны. Но если их разбудить ночью во время быстрых движений глаз, они бормочут, что да, действительно они только что видели сон, пересказывают его в двух словах, тотчас же отворачиваются к стенке и засыпают вновь. Они не желают утруждать себя запоминанием снов. Но ведь это больные, скажете вы, они перенесли операцию на мозге, у них и должны быть отклонения от нормы. Да, конечно, но обратите внимание на черты лейкотомированной личности. Разве не встречаем мы здоровых людей, обладающих подобными чертами? Людей, добродушно-безразличных ко всему, даже словно бы и к себе, людей-мотыльков, живущих одним сегодняшним днем. Вечно они забывают все на свете, все путают, хватаются то за одно, то за другое, и все это не от забывчивости, не от склероза, а от безответственности, 6есспечности и безразличия.

Но конечно, люди не помнят своих сновидений не только потому, что они им не интересны, а не интересны они им бывают не только из-за их собственного какого-нибудь душевного изъяна, вроде безразличия ко всему на свете, в особенности к своей внутренней жизни. Прежде всего, снам вообще свойственно быстро забываться, и человек, если он не придает им преувеличенного значения, сохраняет в памяти надолго только исключительные сны, которые либо сбываются, либо еще чем-нибудь поражают его воображение. Чаще же вceгo от сна остается общее настроение, да и оно длится недолго, тускнея при свете дня. У Данте в «Рае» сказано об этом замечательно:

Как человек, который видит сон

И поcле сна хранит его волненье,

А остального самый след сметен,

Таков и я, во мне мое виденье

Чуть теплится, но нега все жива

И сердцу источает наслажденье ... *

* Перевод Мих. Лозинского.

Чуть теплится! Не диво, что Поссе не удалось записать ни одного своего сна. Он пробовал не однажды сделать это, но каждый раз, как он признается, «творческое настроение почему-то гасило сонные впечатления». Да так и должно быть: они забывались, как только он прикасался к перу.
Много ли вы помните своих снов? Ну пять, ну десять, ну двадцать. Если бы мы запоминали все свои сны так же отчетливо, как явь, даже не все, а хотя бы десятую часть, сон и явь мешались бы у нас в голове, и мы бы в конце концов перестали их отличать друг от друга. Мы должны забывать сны, и снятся они нам совсем не для того, чтобы мы их помнили. Вот мы их и забываем почти все и почти сразу же. Писатель А. М. Ремизов, правда, записывал свои красочные, фантастические сны и, будучи еще талантливым художником, сопровождал их замысловатыми иллюстрациями. Однако Н. Кодрянская, близкий ему человек, автор интересных воспоминаний, утверждает, что большую часть своих снов, если не все, он придумывал. Он сам ей признался в этом...

Да они в подавляющем большинстве случаев не особенно интересны. За ними чаще всего не кроется ничего такого, что побуждало бы человека возвращаться к ним. Мы поглощены ими ровно столько, сколько длится вызванное ими волнение. Кто из нас не испытывал тягостного ощущения скуки и неловкости, когда кто-нибудь начинал за завтраком рассказывать нам свой сон? Сам рассказчик еще во власти пережитого, но нам-то ясно видно, что все это не так значительно, как ему кажется. Да он и сам уже это чувствует и комкает конец рассказа, несмотря на наши поощрительные кивания и неестественную заинтересованность.